Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

в НПЛ. Лаврентьевская и Радзивилловская летописи единогласно разделяют Мету и Лугу: на первой «уставлены» погосты и дани, на второй — оброки и дани; Ипатьевская (южнорусская) добавляет погосты и на Луге, а также меняет местами остальные две составляющие, перенося оброки в конец фразы (ПСРЛ. Т. 1. Л. 17; Т. 38. Л. 31; Т. 2. Л. 24). В последних летописях конструкция и смысл фразы зачастую меняются полностью: «И прииде в Киев… и уставя погосты, поиде к Новугороду», а на Мету и Лугу добавляются и все остальные пункты (ловища, знамения и т. д.) (Там же). По правилам эволюционного ряда, следовало бы в его начало поставить НПЛ, где оброков нет вообще, затем Лаврентьевскую и Радзивилловскую, после — Ипатьевскую летопись и в завершение — Летописец Переславля-Суздальского.

Однако сообщение 947 г. попадает в ту часть НПЛ, которая отражает уже не общерусский «Начальный свод», а новгородскую интерпретацию ПВЛ. Если принять версию сознательного, не случайного исключения «оброков» из списка повинностей населения, жившего по течению р. Луги, то есть части Новгородской республики времени составления НПЛ, перед князем, то приходится признать за этим термином какое-то значение, неприемлемое в контексте отношений этого государства с князьями. С учетом того, что князья и в XIV в. получали в «кормление» те или иные города и волости с их «данями», то есть фактически государственными налогами, «оброки» не могли быть таковыми. Представляется маловероятной и синонимичность «оброков» «по Лузе» «урокам» древлян (Дьяконов, 1912. С. 184–185) в одной статье летописи о начале реформаторской деятельности Ольги, хотя и разнесенной по разным годам (946 и 947 гг. — 6454 и 6455 гг.).

Остается, по-видимому, решить два вопроса: чем для Севера X в. отличалась «дань» от «оброка» и почему последний вид повинностей перед князем был, возможно, неприемлемым для новгородцев XII–XIII вв., а упоминание его в летописи нежелательно с точки зрения прецедентного во многом характера древнерусского права и любви ссылаться на «старину», «ряд», «свещание» (то есть обычай, традиции, старые договоренности)? И второй вопрос: чем вызван в летописи выбор именно Меты и Луги из всех новгородских земель и чем по социально-политическому и фискальному статусу отличались друг от друга две эти территории, если все же принять трактовку событий Лаврентьевской и Радзивилловской летописей?

В первом случае на уровне гипотезы возможен такой ответ. Поскольку «оброк» в основном значении слова связан с земельным владением, а не собственно использованием права власти, то борьба бояр-землевладельцев велась с княжескими вотчинами и закончилась итоговым запрещением приглашаемым князьям приобретать земли в собственность в пределах республики (Мартышкин, 1992. С. 234–235). Точка зрения этого автора на самом деле отнюдь не противоречит и взглядам главного современного исследователя новгородского Средневековья В.Л. Янина: «Под княжескими земельными владениями в Новгороде подразумевается древний княжеский домен, пределы которого были фиксированы» (Янин, 1987. С. 120). Именно в границах бывшего домена Рюрика — Олега, выделенного им по договорам с руководством призывавшей их новгородской общины (Гринев, 1989)[164], могли выделяться земельные владения с «государственными смердами» для «кормления» каждого нового князя. Другое дело, что князьям могли, по усмотрению вече или Совета господ, выделяться и иные земли[165]. Действительно, возможно, юридически неточно называть эти государственно-княжеские владения вотчиной, то есть частной, передаваемой от отца к сыну (и даже дочери) (по Русской Правде, ст. 9–106), собственностью.

Именно земли по Луге и могли составлять этот «домен», о котором мог «забыть» занятый делами Юга Игорь, но вынужденно «вспомнила» Ольга, лишенная большинства, особенно внешних, источников дохода мужа. Отсюда и «оброки» с княжеских сел-вотчин. Наличие сел делало излишним сооружение «погостов» — опорных пунктов государственной власти, куда свозилась до отправки в Киев собранная с их округи дань (Рыбаков, 1979; Петрухин, Пушкина, 1979). Соответственно, остальная часть населения Полужья была свободными общинниками, государственная дань с которых свозилась в села княгини, откуда вместе с «оброком» шла в Киев (или Вышгород). Возможно и разделение: «оброк» — лично Ольге, «дань» — на Киев и великокняжеской дружине либо княжескому посаднику (в 40-х гг. малолетнему Святославу и его «кормильцу» Асмуду; в конце 60-х и начале 70-х гг. — Владимиру и его дяде Добрыне, см.: ПСРЛ. Т. 1. Л. 15, 21) в Новгороде. То же можно сказать и о Мете, только здесь, в связи с отсутствием княжеских сел, специально сооружались погосты, в данном случае аналогичные, вероятно, «градам» Олега Вещего и Владимира Святого. В отличие от описаний деятельности этих князей летописец не сопроводил действия Ольги традиционными «строительными» мотивами. Возможно, место достаточно абстрактных «градов» здесь занимают «места и погосты… суть по всей земле» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 17).

Сохранение Новгородом верности киевскому престолу в годы кризиса 40-х гг. X в. диктовалось не только его экономическим интересом — наличием пути «из варяг в греки», но и, возможно, тем, что там находился с дружиной и Асмудом сын Игоря Святослав. Затем он был вызван (по-видимому, Ольгой) в Киев как символ преемственности и легитимности власти, а также для концентрации всех уцелевших и сохранявших верность ее семье военных сил против древлян. Гипотетично, но вероятно, что семья Игоря в составе рода имела такого рода личные и «государственные» податные владения и в других землях «внешней Росии», но о них либо нет сведений, либо они были потеряны во время кризиса.

Упоминание лишь «новгородской» части даней «внешней Росии» связано, возможно, с ее регламентацией и территориальным ограничением[166] лишь землями вдоль Луги и Меты. Вероятно, облегчение новгородского бремени в пользу Киева непосредственно или через киевского посадника (или князя) в Новгороде связано с участием новгородских «воев» в подавлении Древлянского восстания. Само участие сначала «словен, кривичей, чуди», а затем «новгородцев» во внутренних смутах Южной Руси — явление достаточно частое для конца X в. и начала XI в. (980, 1016–1019, 1024, 1036 гг.), причем нередко они действовали по своей инициативе, спасая единство страны (1018 г., бегство Ярослава от Болеслава Храброго: ПСРЛ. Т. 1. Л. 49). Известны и факты «благодарности» князей Новгороду, в частности правового характера (по мнению многих исследователей — Правда Ярослава). Подробнее об этом, а также о привлечении северных «верховних воев» к защите южных рубежей Руси см. наши работы: Шинаков, 1995а. С. 93–94; 1998 г. С. 27–32. Выбор для великой княгини податных регионов внутри Новгородской земли мог диктоваться не только традицией старого «ряда», соображениями этнического и владельческого порядка, но и военно-стратегическими факторами. Кроме того, князьям в более позднем Новгородском государстве часто предоставлялись владения на границах (Копорье, Корела, Руса в XIV в.), что определялось их военной функцией на службе республике. По Луге и Мете могли проходить границы с волостью «Альдейгьюборга» и «ярлством Алаборга», где, по «Саге